форева ёрс (inga_ilm) wrote,
форева ёрс
inga_ilm

Categories:
Сижу вчера дома и наслаждаюсь Аверенцевым:

Унаследованное от Греции переживание бытия как блага, преимущества и совершенства сильно выигрывает /в сравнении с средневековым мировоззрением/ в остроте, в эмоциональном напряжении. Самое общее и отвлеченное неожиданно оборачивается самым интимным и конкретным…

В любое мировоззрение нужно входить медленно и терпеливо, не пренебрегая азами, как учат грамматику чужого языка. Поэтому начнем с наипростейшего. Возьмем любую вещь, например, камень или дерево; выясняется, что о наличествовании этой вещи можно говорить по меньшей мере в трех различных смыслах, и соответственно созерцающий интеллект может занять относительно нее три различные позиции.

Во-первых, вещь, как и все вещи, вовлечена в причинно-следственные связи
с другими вещами внутри временного потока.

Некогда она возникла, для чего понадобились определенное количество материала и определенные каузальные предпосылки — на языке средневекового аристотелианства «вещественные причины»и «содетельные причины».

Для возникновения камня нужно наличие кристаллов, из которых состоит его масса, для возникновения дерева нужны питательные вещества, из которых в переработанном виде строится его организм: всё это суть.

Кроме того, необходимо, чтобы силы воды, или ветра, или иных стихий оторвали камень от скалы и обкатали его до наличной формы именно этого камня, чтобы в почву упало семя и вызвало к жизни именно это дерево. Далее, раз возникнув, они оказываются включенными в баланс причин для порождения дальнейших следствий, лежащих вне их самих.

Их наличность, некогда порожденная внеположными им предпосылками, начинает отбрасывать во-вне, на другие вещи, свои «свойства», проецирует себя на окружающее как «содетельная причина». Камень и дерево наличны как нечто плотное постольку, поскольку о них можно ушибиться.

Вещь наличествует на границе самой себя, отбрасывая излучения «следствий». И кончает тем, что безвозвратно выходит из собственной кожи и перетекает в другие вещи. Камень и дерево, которые служили «содетельными причинами» для ушибов на нашем теле, должны послужить «вещественными причинами» для каменной стены и для деревянного столба, которые из них сделают.

Для практического рассудка, для того знания, которое, по формуле Бэкона, «есть сила», вещи интересны именно с этой стороны: не как субстанции, но как функции, как агенты в причинно-следственном процессе.

Уже для ребенка огонь есть то, что вызывает ожог, уже для первобытного мастера камень есть то, из чего можно сработать нож; и такой подход сохраняется вплоть до самой утонченной цивилизованной технологии, становясь все более чистым. Эту позицию интеллекта, при которой он сосредоточен на причинно-следственных связях вещи, мы назовем наблюдением.

Во-вторых, вещь можно рассматривать как замкнутую внутри себя самой структуру, как «эйдос».

Строение кристаллов камня, строение организма дерева имеет некоторую самозаконность, не могущую быть сведенной к внешним «содетельным» и «вещественным» причинам. Состав почвы влияет на образ дерева, но объяснить второй из первого невозможно. Этот уровень вещи, на котором она соотнесена с самой собой, ее структурную заданность, Аристотель назвал «энтелехией», а его средневековые ученики — «формальной причиной». Специфическая форма дуба или оливы есть его «формальная причина». Это — феноменологический уровень вещи, ее эйдетика.

Из современных нам форм знания наиболее определенную устремленность ко второму аспекту вещей имеет математика (нагляднее всего — стереометрия). Пресловутая «бестелесность», «нематериальность» геометрических фигур, их вечность и неизменяемость, так зачаровавшая Платона, есть знак их извлеченности из причинно-следственных сцеплений и соотнесенности с собой.

Эйдетическому уровню вещей соответствует тип интеллектуальной активности, который мы назовем усматриванием.

Но войдем во внутрь вещи еще глубже. «Кроме» того — сколь ни дико звучит в таком контексте слово «кроме»,

— итак, «кроме» того, что вещь есть нечто, будь то в качестве каузального агента или в качестве феноменологической структуры, она попросту есть:

все ее «энергии», все ее атрибуты вбираются в себя и излучаются из себя пребывающим в ней бытием. На этом уровне наличность вещи есть само ее бытие.

Здесь уже нечего «наблюдать» и нечего «усматривать» — нечего констатировать. По отношению к бытию, взятому, как «само бытие», возможна только одна установка ума, которую мы условно назовем созерцанием.

Мы насчитали три уровня вещи и три подхода к ней.

Легко заметить, что им соответствуют три яруса средневекового универсума.

Дольний мир земных вещей, взятых в аспекте их «бренности», а также их «причиненности» извне, их зависимости от лежащего вне их, есть сцепление текучих причинно-следственных линий. Они вовлечены во временной поток и сами сродни ему. «Тогда произведено»,— говорит о сотворении мира Василий Великий,— «сродное миру и пребывающим в нем животным и растениям преемство времени, всегда поспешающее и протекающее, и нигде не прерывающее своего течения. Не таково ли время, что в нем прошедшее миновалось, будущее еще не наступило, настоящее же ускользает от чувства прежде, нежели познано... Посему и телам животных к растений, которые необходимо соединены как бы с некоторым потоком, и увлекаемы движением, ведущим к рождению или разрушению, прилично было заключиться в природе времени»

Ангелы являют собой по известной схоластической дефиниции «обособленные формы»; это сфера чистой феноменологии, сфера эйдосов.

Онтологическое соответствие мира ангельских иерархий с миром, изучаемым математикой, неожиданное для первого взгляда, станет для нас ясным, как только мы вспомним, что термин τάξις, присутствующий в привычном словосочетании «ангельские чины» (Как известно, церковно-славянско-русское слово «чин» означает «порядок» и близко к исходному греческому пониманию «космоса. Примерно так употребляет термин «порядок» и математика (когда говорится о бесконечно малой величине или алгебраической кривой «высшего порядка» сравнительно с другой)), восходит к родоначальникам математического философствования пифагорейцам

Наконец, Бог, присутствующий во всем сущем и сообщающий вещам их бытийственность, есть, «безбрежное море бытийственности»: бытие как таковое. Если в ангелах самосоотнесенность эйдоса свободна от временного потока каузальности, то в Боге самосоотнесенность бытия свободна не только от времени, но также и от партикулярности особого эйдоса («не разновидность формы, но само бытие»).

Cосуществование трех типов подхода к вещам — как мы условно назвали их, наблюдения, усматривания и созерцания,— есть никак не принадлежность какой-либо эпохи, какого-либо особого мировоззренческого типа, но явление общечеловеческое, которое, в конце концов, каждый может увидеть на собственном примере.

Любой нормальный умственный опыт дает понятие о наблюдении процессов и об усматривании структур и притом как о весьма различных внутри себя типах интеллектуальной активности.

Может быть, сложнее обстоит дело с созерцанием бытия как такового. Так как во взрослом состоянии оно обычно оттесняется на периферию умственной жизни, то наилучшее понятие о нем могут дать, пожалуй, воспоминания детства, каждый из нас помнит, как, оставшись один, перестав играть и притихнув, он переставал наблюдать, что делается с вещами, переставал рассматривать, каковы вещи, и только вслушивался в их присутствие — все они были одинаково важны, безотносительно к своим
функциям и к своему образу, и каждая из них была «сама по себе».

Хотя такие переживания искони составляли материал для мистики, было бы весьма нелепо видеть в них самих по себе нечто мистическое; они в большей или меньшей степени присущи любому человеку, находящемуся в нормальном обладании своих умственных и душевных способностей.

Столь же общечеловечны остальные два типа подхода к вещи.

Так, новоевропейская "научность" складывалась с эпохи раннего капитализма и принципиально основана на решающем перевесе того, что мы назвали наблюдением.

В центре стоит эксперимент, ориентированный не на образ, а на эффект, на «причиненное» следствие. Этому покоряется даже искусство, по-своему становящееся «научным». Например, в живописи торжествует принцип прямой линейной перспективы, не чуждый ни античной театральной декорации, ни византийской иконе. Но только со времен Ренессанса в разрыве со всеми традициями приходит к тотальному господству; это значит, что изображается не предмет как таковой, не эйдос и не сущность, но оптический эффект — «причиненное» предметом воздействие на сетчатку глаза.

Люди античной культуры, конечно, умели наблюдать каузальные связи просто по одному тому, что условиями земного существования принуждены были решать прагматические вопросы быта, политики, техники.

Равным образом, перед лицом философствования греческих мыслителей о бытии странно было бы отказывать им в особо интенсивной способности схватывать бытие как таковое.

И все же общая окрашенность греческой культуры определяется не этим: ее господствующий модус — такое рассматривание вещей, которое хочет быть «бескорыстным» и потому безразлично каузальности, но в то же время остро заинтересовано в образе вещи, в эйдетике.

Именно это оценивалось самосознанием культуры как наиболее благородная, высокая и осмысленная деятельность ума. Греческий глагол «знать» (είδέναι) не случайно одного корня со словом «эйдос» (είδος). Это не то знание, которое есть «сила», но скорее интеллектуальный уют самозамкнутых структур, ставших прозрачными.

Термин «теория» (θεωρία) означает, собственно говоря, «смотрение», бездеятельное и бескорыстное всматривание в мир предлежащих глазу эйдосов: «умо-зрение» в самом буквальном смысле слова. Глашатай благородного досуга, Аристотель называет это умозрение «наирадостнейшим и наилучшим» благом жизни.

Cтатья и без сокращений здесь: http://pedlib.ru/Books/3/0249/3_0249-1.shtml#book_page_top


И вот, отложив книжку и пребывая в невероятной благости я направилась на ужин в любимое кафе.

Прессу я давно не читаю. Бросила. Новости мне приносит лента. Ну иногда могу проглядеть какой-нибудь там Коммерсант. А тут, убаюканная мыслью нашего ярчайшего гуманитария, я почему-то посмела взяться за первое попавшееся под руку издание и на первой же странице обнаруживаю:

В русском языке аристотелевская этика сводится к фразе «сидеть на попе ровно».

Как я рада, что вот этот праздник бездарностей уже ничего кроме брезгливости у меня не вызывает.
Tags: сугубо личное
Subscribe

  • света и тепла!)

  • Микеланджело и его Моисей

    Портрет папы Юлия II. Рафаэль. 1512. Микеланджело был призван в Рим из родной Флорентийской республики, где среди многих одарённых художников…

  • отгадка

    стенд в ветеринарной клинике. тут можно взять за просто так угощение. всякому. чтобы когда пришел, то хоть чуть-чуть не переживал :) * чуть…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment